misc/class
lib/jquery_pnotify, lib/moment, lib/lodash, misc/notification, misc/social, site/engine
$._social.__cfg = {"init":[{"service":"basic"},{"fb_app_id":"556076531075995","service":"fb"},{"vk_app_id":"3235940","service":"vk"},{"service":"twi"}],"like":[{"service":"fb"},{"service":"vk"},{"via":"GonzoKZ","channel":"GonzoKZ","hash_tag":"","service":"twi"}],"twi":{"like_count":"vertical"},"fb":{"like_layout":"box_count"},"vk":{"like_type":"vertical","like_fixed":true}}; window._SiteEngine = new classes.SiteEngine( { user_id: 0, controller: 'Blog', action: 'page', content_css_version: '1432482607', social_enabled: 1, custom: []} ); (function($){ var GA_ID = "UA-36321844-1"; function gaTrackPageview() { var gaJsHost = (("https:" == document.location.protocol) ? "https://ssl." : "http://www."); var src = gaJsHost + "google-analytics.com/ga.js"; $.getScript(src, function(data, textStatus) { var tracker = _gat._getTracker(GA_ID); tracker._trackPageview(); }); } $(document).ready(function() { gaTrackPageview(); }); })(jQuery);
Интернет-журнал «Культура и общество»
Войти через:
Комментарии
Лучшие посты
По комментариям
По просмотрам
С нами
Сейчас online
А также 145 гостей
Блоги
254
с нами с 14 ноября 2012

23 мифа, которые раздражают ученых

Миф о языковой норме

Популярных заблуждений о языке довольно много. Есть заблуждения, связанные с историей и происхождением языка: например, что среди ныне живых языков есть какой-то самый древний, предок всех остальных, или что можно без специальных знаний отождествлять слова разных языков просто по внешнему сходству, или что если язык какого-то народа когда-то назывался «русским», то это значит, что он и был совсем как наш русский. Есть заблуждения, связанные с социолингвистикой: например, что малые языки малых народов в принципе никому не нужны или что люди не могут с детства знать два языка. 

Пожалуй, самое неадекватное реальности массовое представление о языке — что владение родным языком представляет собой множество правил, которые, во-первых, всегда объективны и абсолютно истинны (как законы механики), а во-вторых, выучиваются осознанно, например в школе. Если человек нарушает священные и неизменные «правила русского языка», то он «неуч», а неприкосновенность этих правил надо охранять полицейскими методами. 

На самом деле самые жесткие языковые правила человек выучивает бессознательно в раннем детстве. В школе он учит орфоэпическую, орфографическую, этикетную и прочую норму; например, что в слове «звонить» ударение на второй слог, «раненый боец» пишется через одну «н», а в заявлениях не надо (или уже надо?..) использовать предлог «от». Норма потому и создается, что реально люди в каком-то случае говорят или пишут по-разному (никому же не придет в голову специально заучивать в школе, что в слове «кошка» ударение на первый слог и это слово женского рода), и норма не открывается, как законы природы, а конструируется живыми, хотя и причастными к науке людьми — иногда удачно, иногда неудачно. 

У разных людей, пусть даже авторитетных в науке, представления о норме расходятся. В одном словаре указано ударение «одноврéменно», в другом «одновремéнно»; это интересный языковой факт, но не повод клеймить составителей одного из словарей или использующих «не тот» вариант. А еще языковая норма неизбежно меняется со временем (то самое «кофе» среднего рода, по поводу которого принято ужасаться и призывать к расстрелам), как меняется и живой язык. Конечно, некоторые единые орфографические и другие условности нужны и полезны, но в языке куда больше свободы, чем кажется выпускнику школы.

 

Миф о бронежилете Дантеса

Версию про то, что во время дуэли с Пушкиным на Дантесе был «панцирь», как известно, первым или одним из первых запустил пушкинист Арнольд Гессен. Когда Ахматова про это прочитала, она в страшную ярость пришла: «Это Гессен бы в бронежилете стрелялся, а Дантес был дворянин и понимал, что если об этом вдруг узнают, то завтра же его принимать перестанут, не только в Петербурге, но и в Париже!»

 

Миф о плохих и хороших соцопросах

Часто считают, что чем больше объем выборки — тем выше репрезентатив­ность опроса. И в обратную сторону: как можно судить обо всей стране по выборке всего в полторы тысячи человек?

На самом деле репрезентативность — это способность представить нечто невидимое с помощью видимого. В данном случае это способность модели (выборки) представить всю совокупность (она называется генеральной совокупностью). Выборка должна отражать все значимые черты генеральной совокупности.

Поэтому задача состоит в том, чтобы составить случайную выборку — то есть такую, в которой каждая единица совокупности имеет равные шансы попасть в выборку. Или, по крайней мере, приближенную к случайной. Тогда выборка будет похожа на генеральную совокупность — то есть будет ее репрезентировать.

Например, в корзине имеется 100 шаров, в правой части корзины лежат 50 черных, а в левой — 50 белых. Допустим, мы выберем 50 шаров, но все возьмем из правой части. Тогда мы получим оценку, что в совокупности 100 % черных шаров.

А если мы возьмем всего 10 шаров, но выберем их совершенно случайно, то мы с наибольшей вероятностью получим 5 белых и 5 черных. С чуть меньшей вероятностью может получиться 6 на 4 или даже 7 на 3, но в этом случае мы будем заранее знать интервал, внутри которого находится истинная оценка — то есть тот плюс/минус, который надо добавить к нашей оценке.

Если мы возьмем не 10 случайных шаров, а 20, то этот интервал уменьшится. Но начиная с какого-то момента при увеличении размера выборки этот интервал будет сокращаться совсем незначительно. Так, при размере выборки 1500 этот интервал составляет чуть больше 3 %, и при дальнейшем увеличении выборки он будет сокращаться очень медленно.

Поэтому репрезентативность определяется не объемом, а соблюдением принципа случайности отбора.

Миф о половцах-христианах на Руси XII века

Если не вспоминать тривиальные и набившие оскомину рога на шлемах у викингов (чего в действительности не было), славянские руны, князя Рюрика, пришедшего на Русь не с Синеусом и Трувором, а будто бы «со своим домом и верной дружиной» (так предлагалось этимологизировать скандинавские имена Рюриковых спутников), или представления о скандинавских скальдах как о седобородых и длинноволосых старцах, бряцающих на гуслях и торже­ственно гундосящих свои древние гимны, то, пожалуй, меня раздражают какие-то очень частные и конкретные вещи, которые, вообще-то, трудно назвать обывательским мифом в привычном смысле этого слова. Скорее они относятся к сфере мифов профессионально-академических, но раздражают они, должен сказать, примерно так же, как всякого носителя языка — неправильно поставленное ударение в привычном и хорошо известном слове. 

К числу таких раздражителей принадлежат совершенно голословные и расхожие утверждения, касающиеся взаимоотношений князей Рюриковичей с кочевниками-половцами в домонгольское время. С одним из таких историографических мифов, обладающих, впрочем, даже некоторым поверхностным правдоподобием, мне довелось столкнуться самому, и столкновение это было исключительно полезным: нам с моим постоянным соавтором А. Ф. Литвиной даже пришлось написать целое монографическое исследование, чтобы развенчать (прежде всего у себя в головах) какие-то устойчивые стереотипы и представления. 

Дело в том, что сведения о повседневной жизни половцев, народа, не имевшего собственной письменности и не оставившего, соответственно, письменных памятников по себе, настолько скудны, что почти все исследовательские построения на сей счет рискуют остаться не более чем спекулятивными гипотезами, не подтверждаемыми и не проверяемыми с помощью каких-либо дополнительных данных. Однако запечатленные в древнерусских памятниках имена и семейные связи отдельных половцев составляют, как это нередко случается, минимальные кванты относительно достоверной (а главное — несомненно значимой для эпохи Средневековья) информации. Для составите­лей древнейших летописных сводов эти кочевники служат одним из главных олицетворений язычества, безбожия, с которыми самому летописцу и его аудитории приходится сталкиваться постоянно. Между тем, как известно из тех же источников, целый ряд половцев в XII — первых десятилетиях XIII века носили христианские имена, более того, бóльшая часть этих обладателей христианских имен явно принадлежала к кочевой элите. 

В своем исследовании мы с А. Ф. Литвиной задались вопросом, какая же, собственно, конфессиональная ситуация стояла за подобного рода именованиями половцев именами христианских святых? Значительная часть современных ученых автоматически, без каких-либо оговорок и без дальнейших комментариев, объявляет половецких вождей с такими именами, как Василий, Роман, Глеб, Даниил, Юрий, христианами. Кажется, нам удалось показать, что все эти имена не выходят за пределы того — также достаточно краткого — перечня имен, которые в домонгольское время (в XI — начале XIII века) у Рюриковичей регулярно употребляются в летописях в качестве единственного династического имени, вобравшего в себя функции родового и крестильного (как известно, господствующей моделью княжеского имянаречения той поры была двуименность, когда князь получал не только христианское имя при крещении, но в то же время обладал и традиционным, языческим по происхождению, родовым именем). 

Иными словами, появление этих имен у кочевников — результат союзнических и матримониальных отношений между русскими и половцами, а вовсе не обращения последних в христианскую веру; эту версию подтверждает, скажем, существование на исторической арене такого половецкого вождя, как Ярополк Томзакович, ведь имя Ярополк никак не христианское, но зато вполне себе династическое, принятое у русских князей. Более того, весь набор «русских» именований у половцев позволяет определить, пусть и с изрядной долей гипотетичности, круг «антропонимических доноров» из среды Рюриковичей и выявить целый ряд правил и закономерностей, по которым осуществлялась эта коммуникация на языке имен.

Как бы то ни было, все эти попытки реконструировать ономастическую моду у кочевников и разобраться в хитросплетениях русско-половецкого взаимодействия XII века уж одну-то вещь позволяют утверждать наверняка: принятое в современной исторической науке словосочетание «половецкие ханы» совершенно противоестественно и не имеет права на существование, так половецких вождей и представителей знатных кланов никто не называл, наши летописцы именовали их «князьями», т. е. наделяли той же титулатурой, которой пользовались правители собственно русские, князья Рюриковичи.
 

Миф о понятности Пушкина

Чем известнее и хрестоматийнее автор, тем больше вокруг него накапливается культурных мифов или даже культурных заблуждений, которые — за счет широкого распространения — оказываются очень живучими. Пример Пушкина в этом отношении очень показателен.

Главное и самое устойчивое заблуждение, с которым часто приходится сталкиваться, — что про Пушкина давно все уже известно, все его произведения изучены, факты личной и творческой биографии описаны — и «заниматься Пушкиным» или решительно невозможно, или совершенно бесполезно. Между тем это совсем не так, и даже в случае с «нашим всем» часто приходится вспоминать булгаковскую афористичную формулировку «чего ни хватишься, ничего нет!». Начать с того, что у нас до сих пор нет ни одного полного и хоть сколько-нибудь основательно откомментированного собрания сочинений Пушкина. Это значит, что для многих стихотворений и прозаических сочинений не ясны датировки, адресации, литературные и внелитературные аллюзии, причем комментаторские проблемы возникают не только в связи с малоизвестными или незаконченными текстами, но с самыми хрестоматийными: каков статус апокрифического четверостишия «Восстань, восстань, пророк России...», будто бы первоначально завершавшего знаменитое стихотворение «Пророк»? завершено или нет стихотворение «Храни меня, мой талисман...»? Этот ряд можно довольно долго продолжать.

Часто думают и говорят, что Пушкин всегда был «нашим всем», первым русским поэтом и т. д., — но это тоже не вполне так: в последние годы жизни поэту пришлось столкнуться с чрезвычайной холодностью или даже враждебностью критики («И Пушкин стал нам скучен. / И Пушкин надоел: / И стих его не звучен, / И гений охладел...») и равнодушием публики, которые были преодолены уже после смерти поэта. Кроме того, очень часто забывают о том, что существенная часть ныне хрестоматийных текстов при жизни Пушкина опубликована не была (например, «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», «Из Пиндемонти», «...Вновь я посетил...»), а некоторые из них остались лишь в набросках и черновиках и были прочитаны годы спустя, как, например, «Пора, мой друг, пора...» или отрывок «Два чувства дивно близки нам...».
 

Миф о Булгакове-морфинисте

Жизнь Михаила Булгакова за годы посмертной славы обросла невероятным количеством слухов и мифов. Этому способствовал не только феноменальный успех «Мастера и Маргариты», но и насыщенность его прозы автобиографическими сведениями и деталями. Чаще всего читателей и любителей Булгакова интересует, правда ли он был морфинистом и все свои книги написал под кайфом?

Это один из самых часто задаваемых вопросов и один из самых распространенных комментариев, сопровождающих тексты писателя в сети. Рассуждения читателей обычно делятся на три типа: 

а) писатель был наркоманом, поэтому он так хорошо сочинял;
б) писатель был наркоманом, поэтому ни за что не нужно его читать;
в) писатель был наркоманом, поэтому к его описаниям надо относиться с осторожностью, хотя он и прекрасный писатель.

Ни один другой факт из жизни Булгакова не вызвал такой волны домыслов, даже вопросы о его тайном масонстве и оккультизме отходят на второй план на этом фоне. 

Прочное представление о Булгакове-наркомане сложилось у читателей под влиянием повести «Морфий» (опубликована в 1927 году). В 1917 году, работая в земской больнице в Никольском, Булгаков случайно инфицировался дифтеритом и был вынужден принять морфий, после этого у него быстро развилась зависимость. Тяжелый, относительно недолгий опыт Булгакова и лег в основу повести. Уже к лету 1918 года Булгакову удалось с помощью первой жены Татьяны Лаппа преодолеть свою зависимость и полностью вылечиться. Единственное произведение, которое он писал в разгар болезни, принимая морфий, — это несохранившаяся повесть «Недуг», о которой вспоминала его жена. Все остальные произведения, включая «Мастера и Маргариту», сколь бы психоделическими они ни казались поклонникам Булгакова, были написаны им в трезвом уме.
 

Миф о гибели Римской империи

Пожалуй, наиболее распространенным мифом является представление о неотвратимости гибели Римской империи, а также все, что касается знаменитой концепции ее «упадка». Опосредованно это представление восходит к знаменитому труду Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи» (1787), однако сам английский историк в этом вопросе был много менее категоричен, чем позднейшие интерпретаторы его идей, и уж тем более не говорил об изначальной обреченности любых империй на распад и крушение. Современные исследователи поздней Античности давно и твердо убеждены в том, что период Поздней империи стал не временем упадка, а просто новым периодом истории римского общества и государства, которые обрели иные, ранее не существовавшие основы для своего развития, сохранив вместе с тем живую связь с собственным прошлым. Более того, к настоящему времени принципиально изменилось само представление о социально-политическом кризисе, ранее воспринимавшемся как проявление фатальной и необратимой тенденции к разрушению и гибели. 

Наоборот, сегодня мы хорошо понимаем, что успешное преодоление такого кризиса не только возможно, но и способно создать принципиально новые возможности для роста и даже подъема и что империи не являются исключением из этого общего правила. В более же широком смысле, как мне кажется, оптимизм современных историков состоит именно в осознании принципиальной непредопределенности будущего, в наличии бесконечного количества возможных (и отнюдь не только негативных) его вариантов. Соответственно, люди — как политические и военные лидеры, так и общества во всем многообразии их составляющих — оказываются не «пешками», не «винтиками», а реальными субъектами исторического процесса, способными прямо влиять на ход истории. То, что мы знаем о Поздней Римской империи и Византии как ее непосредственной преемнице, свидетельствует об этом совершенно однозначно. 

Возьмем позднеримский материал IV–V веков, который я представляю достаточно неплохо, после того как в 2008–2010 годах руководил проектом по исследованию Кодекса Феодосия. Как водится, эта работа вышла далеко за рамки римского права. И меня поразила степень живучести позднеримского мира, который вовсе не собирался умирать. Даже на Западе (что я хорошо знаю по вестготской Испании) римское наследие (образ жизни, система управления, язык и др.) оказалось чрезвычайно живучим и на несколько столетий пережило императорскую власть.
 

Миф о тлетворном и вожделенном Западе

Миф-заблуждение, который меня раздражает и встречается на каждом шагу, и при этом относится не только к моей области знаний (истории), но шире — к социальным и гуманитарным наукам и еще шире — к мировоззрению наших с вами соотечественников. Речь идет о пресловутом Западе, или Европе, который (которая) рассматривается то как антипод России, то как недостижимый идеал, куда нам нужно стремиться, но в любом случае это воображаемая общность, целостность, существование которой с незапамят­ных времен и до наших дней сомнению не подвергается. И эта воображаемая «единая Европа», а сейчас чаще всего — «Запад», рассматривается как «естественное» мерило, с которым наши правые и левые, либералы и консерваторы, почвенники и западники сопоставляют каждый шаг России (понимаемой тоже в качестве вечной сущности, от Рюрика до 2015 года)...

Почему этот «Запад» воображаемый? Потому что его точного местонахождения нельзя найти на карте. Более того, исторически центр так называемой западной цивилизации постоянно смещался. В эпоху Просвещения взоры всех образованных и культурных людей (не только в России, но и в Германии, США и т. д.) были прикованы к Франции. В XIX веке (после Наполеона) Запад ассоциировался с Европой, но, конечно, не всей: для русского дворянина «Запад» — это столицы крупнейших держав (Париж, Лондон, Берлин, Вена). Ну а в XX веке, особенно после Второй мировой войны, на первый план выдвинулись Соединенные Штаты, и сейчас для наших политиков «Запад» ассоциируется прежде всего с США и их европейскими союзниками.

Словом, «Запад» — исторически изменчивая конструкция, наполняемая разными смыслами и используемая в разных целях. Осмелюсь высказать гипотезу, что ее появление связано с процессом глобализации и становится заметно в начале Нового времени: видимо, в подобных словах и образах выстраивались отношения постоянно дрейфующего «центра» и «периферии». В России XVII века в роли «Запада» выступала Польша, которая для одних служила образцом для подражания, а для других была заклятым врагом и источником пагубного соблазна. С тех пор образцы менялись (Петр I, как известно, называл своими учителями шведов, хотя немало заимствовал и в других европейских странах), но потребность сравнивать себя с «заграницей» уже никогда не исчезала. В какой-то момент (точную дату назвать не решусь: нужны специальные изыскания, но не позднее начала XIX века) этот великий и ужасный Иной, в которого постоянно всматривается Россия, получил абстрактное название Запада.
 

Остальные мифы вы сможете найти завтра:)

Источник

Мыши vs X5
22 сентября 2017
GONZO
просмотров: 72
Захватывающая история от Славы Неруша
10 цитат из песен Владимира Высоцкого
21 сентября 2017
GONZO
просмотров: 72
Владимир Высоцкий был любимцем всей страны, и почти каждый фильм с его участием становился кассовым

Комментарии

Оставить комментарий
Оставить комментарий:
Отправить через:
Предпросмотр
modules/comment
window._Comment_blog_4155 = new classes.Comment( '#comment_block_blog_4155', { type: 'blog', node_id: '4155', user: 1, user_id: 0, admin: 0, view_time: null, msg: { empty: 'Комментарий пуст', ask_link: 'Ссылка:', ask_img: 'Ссылка на изображение:' } });